Я уезжала с большим, но единственным чемоданом, собираясь, как обычно, впопыхах, и лишь изредка, на секунду, вспоминая, что не на два дня еду и надо бы сесть и подумать, что брать, — не столовое же серебро, благополучно оставленное в одной любимой родственной квартире на Покровке, вместе с картинами. Я оставила там даже подаренную близкими друзьями обнажённую Вейсберга — рисунок начала 1970-х. А ведь можно было вытащить из рамы, положить в папочку с документами, но решила проявить законопослушность, ибо Вейсберг к вывозу запрещён.
Я не увезла с собой даже те две книжки, которые приготовила. Забыла. Зато взяла кидушные серебряные стаканчики — маленькие, подозреваю, самого начала XX века, фабричный модерн. Откуда они взялись, если все в моей семье, с обеих сторон, из бедных? Мамины родители, появившиеся на свет в местечке Староселье, что где-то рядом со Шкловом, были совсем бедными, особенно дедушка Вениамин: ему было десять, когда умер отец, оставив вдову с тремя детьми. Дед мой, старший из них, с десяти лет работал. А в семнадцать — он был 1900 года рождения, — сразу после второй революции и отмены черты оседлости, поехал в Москву, куда со временем перетащил бабушку. Жили на его стипендию — какое столовое серебро?
С папиной стороны семьи были не то что побогаче, но выросли не в нищете. Одна моя прапрабабушка, из-под Винницы, даже платила два года налоги как купец второй гильдии. Не была им, но платила. У её дочери, моей прабабушки Софьи Яковлевны, — единственной, которую я застала в живых, — были братья, намного её старше, успевшие в конце 1890-х годов свалить из этой чудной империи за океан, в страну Бразилию. С папиной же стороны была ещё его любимая бабушка Роза, из Дунаевцев (вообще-то родилась где-то рядом с Каменец-Подольском, но замуж вышла в Дунаевцы, за моего прадеда Лейба-Вольфа). У Розы было десять братьев и сестёр, пережили войну только она и сестра Сима, оказавшаяся накануне войны в Новосибирске. Остальных убили на месте.
Почему-то мне кажется, что что-то из нашего домашнего серебра — того, что осталось дома, — перешло к нам от бабушки Розы. Похоже, что один из моих стаканчиков — её. Мне нравится так думать: папа её очень любил.
А ещё три стаканчика, которые я взяла с собой, достались от младшего брата моего дедушки Вениамина — я его называла дядей Соломоном. Только сейчас я поняла, что братьев обоих моих дедушек — папиного дядю и маминого — звали одинаково, Соломон. Только папиного дядю, преподававшего в Одесском политехническом институте, дома звали Муня (и я оставила в Москве перешедший ко мне по наследству учебник «Детали машин» его авторства — Соломона Мака), а маминого все звали Соломоном. Он был инвалидом войны — ходил в ортопедическом ботинке. И у него была жена Фаня. Когда, уже после смерти дяди Соломона, умирала на руках у моей мамы тётя Фаня, она вдруг попросила маму взять эти стаканчики, стоявшие у них дома, в хрущёвке на Планетной улице. Фанину племянницу, которую та обожала, стаканчики не заинтересовали, и они достались нам. Родители называли их кидушными, я не понимала, что это значит. Пару стаканчиков выбрал себе брат Володя, увезший их с собой в Иерусалим. Но и его уже нет.
Когда я уезжала, было понятно, что взять с собой я могу только что-то очень маленькое. И сунула это своё наследство в ручную кладь.
Буквально через месяц-полтора, в Кельне, гуляя по ярмарке современного искусства Art Cologne, я наткнулась на стенде одной берлинской галереи на работу, напомнившую мне о моих стаканчиках. Это была деревянная витрина с расставленными на стеклянных полочках стаканчиками. Маленькими, разными — фарфоровыми, с вкраплениями серебра, чего-то еще. Смутно почуяв знакомое и родное, я увидела имя автора на этикетке — Эдмонд де Вааль, автор «Зайца с янтарными глазами», теперь уже знаменитой книги о семье Эфрусси, к которой он сам принадлежит. Как раз «Зайца…» я читала перед отъездом. Вспомнила — ах да, он же художник, работает с фарфором. Спросила на всякий случай у сотрудника галереи, тот ли это Де Вааль, который еще и писатель? Да, он. Маленькая висящая на стене витрина заставляла, конечно же, вспомнить о черной лакированной витрине с коллекцией нецке, которую многие поколения Эфрусси перетаскивали из Парижа в Вену, далее везде. Хочу думать, что он имел в виду кидуш, и все не зря.
