Папа участвовал в освобождении Одессы и узнал о гибели матери и сестры. Это известие стало для него кровоточащей раной до конца жизни. После окончания войны, после демобилизации, когда нашей семье удалось вновь стать одесситами, как-то папа с мамой решили вновь сходить в дом бабушки Перл: вдруг жильцы что-то узнали о месте их захоронения. Зашли во двор, их окружили соседи, никто ничего не знал. Вдруг мама в ушах одной из соседок узнала золотые сережки тети Матл, которые та постоянно носила, – две розетки с рубинами в центре, обрамленные белыми хрусталиками. Мама обомлела, бросилась к этой женщине: «Откуда у тебя сережки Матл?» Та смутилась: «Когда их с мамой уводили со двора, она сняла сережки и дала их мне со словами: «Возьми на память». Это была наглая ложь. Кто в их положении добровольно отдал бы единственную ценную вещь постороннему человеку? Мама готова была броситься на соседку с кулаками, но папа буквально вытащил ее со двора. Мама рыдала, отец с трудом сдерживал себя. Они решили, что ноги их больше не будет никогда в этом доме.
С тех пор прошло не менее двадцати лет… Как-то летом папа ехал в трамвае и услышал, как кто-то окликает его с улицы: «Меер! Меер!» Папа увидел мужчину, который знаками предлагал ему сойти на следующей остановке. Папа вышел – это был сосед с маминого двора. Он сказал, что та соседка перед смертью попросила соседей передать сережки папе. Так сережки тети Матл – папиной сестры и моей тети – попали к нам. Они представляли собой жалкое зрелище: дужки обломаны, золотой остов – паутинка с кое-где вкрапленными камешками… Я загорелась идеей починить их и носить в память о бабушке и тете. Я обращалась ко многим ювелирам, но все в один голос утверждали: «Ремонт невозможен». <…>
Мы привезли сережки в Израиль. Я снова обращалась к ювелирам – тот же ответ. Я пыталась передать их в музей памяти Яд ва-Шем, но там меня отговорили: «Они не будут выставлены, склады забиты вещами погибших». Я боялась, что после моей смерти обломки сережек, не разобравшись, выкинут как хлам. У меня на коренных зубах были золотые коронки. В Израиле я заменила их, и у меня появилось много золотого лома высокой пробы. Что с ним делать? И тут меня осенила мысль: сделать брошь, использовав розетки от сережек. Мой замысел был таков: ограда из колючей проволоки, на которой висят истлевшие розетки, между ними «Маген Давид». Нашла ювелира… Он подкорректировал мой замысел – от колючек на проволоке нужно отказаться, иначе брошь невозможно будет носить, она будет рвать одежду.
В итоге у меня появилась массивная золотая брошь, которую теперь не выкинут, и она останется единственной овеществленной памятью о погибших в гетто бабушке Перл и тете Матл, да и всей моей семьи Черняков. Рубины в розетках – два окровавленных сердца, обрамленные хрусталиками – застывшими слезами безвинно погибших жертв фашизма и слезами оплакивающих дорогих нашему сердцу близких.
