Эти сережки бабушка подарила мне на 18-летие, и я стала надевать их сначала на экзамены, а потом на все важные встречи. Мне казалось, что бабушка через эти сережки просто обязана мне помогать. Иногда я даже прикасалась к ним рукой: «Ты тут? Ты видишь, что происходит? Давай, подключайся!» — и это уже немного походило на сумасшествие и язычество. Хорошо, что там был просто янтарь, а не чей-то разноцветный пепел.
У кого проколоты уши, тот знает, как сложно отобрать двадцать пар из пятисот любимых сережек. Но все они, тщательно отобранные, репатриировались в Израиль, покорно лежа на дне чемодана, — кроме бабушкиных, коробочка с которыми была всунута в ручную кладь между документами: я не рискнула надеть их, чтобы случайно не потерять в самолете.
Эти сережки присутствовали при вручении мне теудат зеута, при врачебных проверках в больнице, болтались в ушах в отделении, где рождался мой внук. Во время войны они лежали во внутреннем кармашке тревожного рюкзака и спускались со мной в убежище каждую ночь.
Они всегда со мной, когда мне страшно.
Бабуль, привет.